Когда съёмка становится испытанием
Любая поездка в долину реки Омо, к диким племенам – таким, как Мурси, Сурма, Каро, Боди, – это экстремальная поездка.
В племени Сурма я снимал женщин и детей. Вдруг из шалаша выбрался вооружённый мужчина – явно под воздействием психотропных веществ. Ему не понравилось, что я делаю снимки. Он начал стрелять в воздух и приближаться ко мне. Мой вооружённый охранник в тот же миг исчез, я остался один на один с агрессией и автоматом.
Я понимал, что за его спиной – всё племя, и если я сделаю неверный шаг, инцидент может закончиться трагически. Мне пришлось подавить страх, смотреть ему прямо в глаза, и я начал говорить – спокойно, уважительно, без паники. Я не знал местного языка, но интонации, жесты, отсутствие агрессии в моём лице сработали.
Он остановился. Позже я узнал, что это был лидер племени. Через час после стрельбы мы сидели с ним на земле, он уже улыбался, разрешил мне продолжить съёмку и даже позвал женщин, чтобы они позировали. В тот день я понял: настоящую фотографию можно сделать не через объектив, а через диалог, даже когда диалог начинается с выстрелов в воздух.
Доверие важнее кадра
После того случая перед каждой съёмкой я договаривался со старейшиной племени и просил разрешения поставить свою палатку рядом с деревней и остаться на несколько дней. Я не бегаю с камерой с первого часа – я наблюдаю, сижу у костра.
И всегда привожу с собой подарки: еду, чистую воду в канистрах, местный кофе и обязательно лезвия. Ими они делают ритуальные надрезы на теле, которые для них не просто украшение, а язык красоты, мужества, принадлежности к своему народу. Но главное – я пробую их еду, какой бы непривычной она ни была, потому что разделить трапезу для них – это знак доверия, который важнее любых слов.
За пределами «экзотики»
Многие, глядя на мои фотографии из Эфиопии или долины Омо, видят прежде всего необычные украшения, тарелки в губах, ритуальные шрамы. Это бросается в глаза, но если остановиться только на этом – ты ничего не поймёшь.
Для меня эти люди никогда не были «экзотикой». Это хозяева земли, на которую я прихожу гостем, а гость должен вести себя с уважением.
Что меня поразило: эти люди ничего не просят, они не играют на камеру, они просто живут своей жизнью – с достоинством. Старейшина племени не торгуется за фото, он решает, достойны ли вы того, чтобы он позволил на себя смотреть.
Это внутренняя свобода – вот что поражает больше всего.
Камера как мост
Что обычно не понимает европейский зритель, глядя на портрет женщины с тарелкой в губе: европеец часто видит боль или уродство, он не понимает, что для неё это – красота, статус, взрослость. Она мечтала об этой тарелке с детства, она гордится ею, и когда она смотрит в камеру, она смотрит с чувством собственного достоинства, а не как жертва обстоятельств.
Понять это можно только через диалог, а диалог начинается с уважения и доверия, которое никогда не приходит через объектив – оно приходит через быт. Я не просто ставил палатку рядом с деревней, я просил разрешения зайти в их шалаш, сесть на циновку, выпить кофе, сваренный на костре, попробовать еду, которую они едят. Я ничего не снимал в первые часы – я просто был рядом.
Находясь в их шалаше, я видел не экзотику, я видел мать, укачивающую ребёнка, старика, который молча смотрит на огонь, детей, которые смеются, даже когда у них нет игрушек.
В эти моменты камера переставала быть барьером, она становилась мостом. Когда они понимали, что я не боюсь испачкаться, не брезгую их едой, не смотрю свысока, — они начинали улыбаться или просто переставали обращать на меня внимание.
Кипр – это мой дом
Каждый раз, возвращаясь из Африки, я с новыми глазами смотрю на кипрские закаты. Я вижу ту же связь человека и земли, ту же глубину традиций, ту же любовь к жизни. Просто здесь это спрятано за комфортом и знакомыми пейзажами.
Мои путешествия в Эфиопию – это не бегство от Кипра. Это способ лучше понять Кипр и самого себя. И каждый раз, садясь в самолёт до Ларнаки, я знаю: я лечу домой.
Вопросы от «Вестника Кипра»:
Как жизнь на Кипре влияет на ваш взгляд как фотографа?
Кипр научил меня видеть не только «открыточную» красоту, но и тихое достоинство повседневной жизни. Здесь, среди традиций и общинного уклада, я понял, что лучшие кадры рождаются из уважения к месту и людям, а не из желания просто заполнить карту памяти.
Есть ли связь между тем, как вы снимаю Кипр и Эфиопию?
Связь в подходе. Я никогда не снимаю «экзотику». Будь то дедушка в кипрской горной деревне за чашкой кофе или воин племени Мурси – я ищу в кадре достоинство, связь с землёй и ту самую «тихую силу», которую можно почувствовать только, когда ты сам готов слушать, а не просто щёлкать затвором.
Что вы стали лучше понимать о людях и жизни после поездок в Эфиопию?
Я понял, что счастье и достоинство не зависят от количества вещей. В Эфиопии, как и в кипрских деревнях, главная ценность – община, семья, умение радоваться простым вещам. Но в Африке этот урок виден острее, без налёта современного комфорта.
Что из увиденного в Эфиопии неожиданно перекликается с Кипром?
Отношение к старейшинам и связь с землёй. И там, и здесь – уважение к возрасту, к традиции, гостеприимство. Киприот не сядет за стол, не пригласив гостя. В эфиопской деревне меня тоже всегда приглашали разделить еду, даже если у них самих было немного.
Почему кипрскому читателю может быть интересна ваша история?
Потому что это история о том, как любовь к своему дому (Кипру) открыла окно в целый мир. Читатель увидит знакомые ценности – общину, традицию, уважение к старшим – но в другом, более ярком и драматичном контексте. Это помогает взглянуть на привычное по-новому.
Если выбрать одну фотографию Кипра и одну Эфиопии как символы вашего взгляда – какие бы кадры это были и почему?
Кипр: одинокая фигура на камне у моря, погружённая в тишину сумерек. Это символ внутреннего покоя и гармонии с природой.
Эфиопия: портрет девочки из племени Каро, прижавшейся к отцу. Её взгляд напряжён, но полон доверия. Это символ семьи, защиты и молчаливой силы.
Их объединяет одно: на обоих снимках люди не позируют, они живут. Они хранят свои традиции и смотрят в будущее с той спокойной уверенностью, которую невозможно сыграть.
